?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

И приснился Арбелину странный сон. И сон этот был вещий.
Природа сновидений не разгадана и по сей день. Какие таинственные нейронные процессы происходят в мозгу заснувшего, откуда в нём возникают эти фантастические калейдоскопы картин и лиц, замысловатых сюжетов и ужасов, воспоминаний из давно забытого и заглядывания в будущее вещими и пророческими предсказаниями – всё это науке пока неведомо. И формула Сеченова о снах как небывалых комбинациях былых впечатлений всего лишь указывает путь к разгадке, но не открывает двери в скрытый в глубинах мозга фантастический мир. Сны никогда не занимаются пустяками, говорил Фрейд. А чем же они непустячным занимаются?
... Сон этот соединял сразу две загадочные ипостаси: он был эйдетический, воспроизводящий конкретных лиц, в точности повторяя их облик и движения, и одновременно галлюциногенный, выводящий всё происходящее в такую живую реальность, будто Арбелин в неё погружен вот тут, здесь и сейчас. За свою жизнь такого вида сны возникали в его подсознании всего раз десять, не больше, и они настолько впаялись в его память, что он мог воспроизвести, пересказать их в любую минуту, почти не теряя деталей. Не все они заканчивались чем-нибудь ужасным. В аспирантскую пору видел он галлюциногенный сон весёлый, в виде последовательной серии сюжетных кинофильмов, в которых действующими лицами были он, Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Был сон настолько галлюциногенного воплощения, что Маркс и Энгельс были буквально как живые, разговаривали, шутили, смеялись, общаясь с ним, молодым их учеником, которого они возлюбили. Сон этот был приятен, он проистекал из работы над главой диссертации, в которой аспирант Арбелин анализировал их взгляды на общение. Не удовлетворенный существующими переводами с немецкого на русский их выдающегося произведения под названием «Немецкая идеология», дерзкий аспирант вознамерился при плохом знании немецого языка перевести первую, самую нужную ему часть этого труда, где основоположники анализировали категорию Verkehr, с помощью словаря. И настолько захвачен был переводом и постижением сути этой категории, что отваливался ко сну под утро в изнеможении. А отвалившись ко сну, переходил во власть галлюциногенной виртуальности, в кинофильм, в котором Маркс и Энгельс обсуждали с ним нюансы Verkehr, подсказывали, спорили, шутили. И тут же, в кабинете Маркса или на веранде в саду, появлялись дочери Маркса, одна из них, прелестная Элеонора, волновала Арбелина, основоположники с улыбкой фиксировали его влюбленность, а Энгельс не уставал подшучивать над ним и советовал на Элеоноре не жениться, она-де взбалмошная и сведёт его с ума. А Маркс как-то очень серьёзно, наморщив могучий свой лоб, произнёс: «Мы с Фридрихом кое-что упустили при анализе Verkehr, великое изобретение человека разумного – интердиктивность, его способность сказать себе «Нет!», запретить сползание в потребительский и духовный маразм. Займись этим, нам уже некогда, мы диктатурой пролетариата занялись». Сон был чудесен, Арбелин рассказал его своему научному руководителю, а его жена, психиатр, настолько сном была очарована, что попросила разрешения его записать и использовать как пример в своих сноведческих изысканиях.
Сон, который увидел Арбелин этой ночью, был столь же красочен и галлюциногенно-реалистичен, но он был далеко не весёлый, хоть и карнавальный.
Уже внезапное впечатляющее начало сна зацепило Арбелина шоком – он увидел толпы обнаженных и полуобнаженных людей, причём почти всех толстых, распевающих песни и спешащих по улицам к видневшемуся вдали огромному зданию, в котором секунду спустя узнал Колизей, но Колизей был не разрушенный теперешний, а тот, из глубин веков, величественный и великолепный. Ещё пару секунд спустя Арбелин слился с толпой, стал её молекулой и участником раскручивающегося действа. Присмотревшись, он был поражен видом людей, с восклицаниями и песнями шествующими к Колизею: кто шагом, а кто бегом. Все они были вымазаны глиной и нечистотами, на шеях у всех висели фигурки-амулеты в виде миниатюрных фаллосов, у многих болтались прицепленные к поясу искусственные фаллосы или вырезанные из животных гениталии, шагах в десяти от него на носилках обнаженные негры несли огромный метра в три высотой фаллос, непонятно из какого материала вылепленный, но не тяжёлый, потому что несли его всего четверо и почти бегом. Арбелин прислушался к песенному гаму, начал различать слова и фразы, и шок возрос – всё произносимое было в высшей степени похабным и матерным, причем произносилось со страстью и восторгом. Да это же римские сатурналии, пронзило Арбелина, он попал на праздник древнеримского Бога Сатурна! Но почему же все толстые, неужто в Древнем Риме человечество тоже ожирело, пронеслось в мозгу и тут же пропало, уступив место лицезрению выбежавшей из проулка стайки девушек, обнажённых и столь же невероятно разукрашенных и похабно кричащих в адрес мужчин оскорбительные непристойности, что вызвало их ответный гомерических хохот и мат. Но что это? Не переставал дивиться Арбелин: прислонив одну из белокожих женщин к стене, некий огромный эфиоп, явно раб, совершал с ней половой акт и она не только не сопротивлялась, а с визгом ему помогала.
Арбелин погрузился в массовое, весёлое безумство древнеримской сатурналии. С него сами собой спали одежды и он тоже превратился в хохочущего голого участника разнузданного спектакля, только что не вымазанного дерьмом и без срамных прицепок. Поразило его то, что вся эта несущаяся к Колизею толпа держала в руках бутылки и банки с пивом, приникая к ним на ходу и обливая друг друга, а как только банка или бутылка опустошалась, каждый хватал новую, услужливо стоявшую на столах по обочинам. Сатурналия слилась с пивным раздольем и Арбелин прихватил одну из банок, чтобы не отличаться от всех.
У входа в Колизей стояли два огромных эфиопа. Увидев хоть и обнаженного, но пока ещё не вымаранного Арбелина, они мгновенно окунули откуда ни возьмись появившиеся ведра в расположенные рядом с ними бочки и вывалили на голову новоиспеченного участника сатурналии кучу дерьма. Арбелин стал как все.
Проскользнув в Колизей, он был потрясён его сияющим великолепием. Все, кто через множество входов вливались в Колизей, занимали места, продолжая петь и выкрикивать скабрезности. То тут, то там взгляд Арбелина натыкался на совокупляюшиеся пары или небольшие группы. Промискуитет, мелькнуло в голове, вот она первозданная золотая эпоха Сатурна.
Спустя секунду, как по волшебству, Колизей уже заполнился до отказа. По рядам ходили обнажённые девушки в розовых фартучках и разносили пенистое пиво в кружках.
Стотысячная зрительская масса вдруг заорала хором «Сатурн! Сатурн!!»
И мгновенно воцарилась абсолютная тишина. Дверь на арену отворилась и два ряда голых, черных как смоль, нубийцев внесли огромные носилки, устланные роскошными коврами, со сверкающим золотом постаментом и царственным троном с двумя внушительного размера фаллосами на спинке, на котором восседал в царских одеждах и в блистательной короне Бог Сатурн собственной персоной, и не манекен, а живой, подвижный, восторженно осматривающий трибуны.
«Слава Сатурну!» – вновь заорала стотысячная масса. Но что это? Арбелин не верил своим глазам – Сатурном был… Яша Вьюгин! Арбелин вспомнил: в сатурналиях выбирали кого-нибудь и наряжали богом Сатурном, все как один поклоняясь ему и оказывая царские почести, но в конце празднования его убивали и съедали. Арбелина ударила дрожь, Вьюгина стало жалко. Сатурна-Вьюгина вынесли на середину арены. Он встал и крикнул, и голос его был как раскат грома: «Прошу всех встать!»
И стотысячная масса встала и замерла.
«Внесите!» – приказал Сатурн.
Через ту же дверь и снова голые, на этот раз рабы-эфиопы, внесли огромный помост с необъятным ложем, на котором развалился крупногабаритный жирный толстяк.
Помост установили в самом центре арены.
Сатурн крикнул: «Внесите бл…дь!»
И снова открылась та же дверь, и снова появились рабы-эфиопы. На носилках возлежала женщина необыкновенной белизны и роскошных форм.
Колизей замер, а секунду спустя раздался восторженный вздох «У–у–ух!».
Торжественным шагом эфиопы пронесли женщину к помосту с толстяком. Она поднялась на ноги и стотысячная масса была поражена грандиозностью её телесной архитектуры, опять выдохнув «У–у–ух!».
Толстяк встал во весь рост и явил всем свой огромный уд, готовый к схватке.
«А–а–а–а!» – выдохнула толпа.
«Иди сюда, курва, я тебя сейчас буду  ……!» – вскричал в нетерпении толстяк.
Белокожая одалиска оглянулась, ища кого-то взглядом. На арену вбежал коренастый крепыш.
– Я здесь, здесь, Людочка! – крикнул он.
Женщина двинулась к толстяку, покачивая широченными бёдрами, сулящими ему полный кайф.
– А это кто? – сурово прикрикнул толстяк.
– Муж мой, Вовик. Он будет помогать. – нежно проворковала курва и приникла к его напряжённому инструменту, не дав толстяку сказать ни слова.
Толстяк только выдохнул «Ухх!».
Толпа похватила «У–у–ухх!!»
И тут Сатурн прорычал «Сношайтесь!», произнеся это самым матерным русским словом.
И началось сексуальное безумие.
Толстяк развернул курву, как было принято по римскому обычаю, и начал столь знергично наяривать, что ритм его передался стотысячной массе и все ринулись исполнять то же самое – кто с кем подвернётся. Муж Вовик хлестал Людочку ладонями по ягодицам, возбуждая и без того разъярённую жену.
И развернулась в Колизее такая разнузданная вакханалия, что Арбелин пришёл в ужас.
И тут же опешил, пронзённый узнаванием. Толстяк был… мэр города, а Людочка и Вовик – супружеская пара, его соседи с нижнего этажа! Всё смешалось в мозгу, Арбелин перестал соображать, где же он на самом деле, и только фиксировал происходящее.
Откуда ни возьмись, рядом с ним очутился Гаргалин, голый и почему-то в генеральских эполетах, которые непонятно как держались на его плечах, словно приклеенные.
– Ну как? – ехидно спросил он. – Фасцинация? А почему не совокупляетесь?
И только он это произнёс, как его ухватили две дородные дамы, явно патрицианки, похожие на тех, каких показал миру фильм «Калигула», и принялись Гаргалина надёжно обрабатывать. Странно, но к нему никто с утехами не лез и это Арбелина поразило. Получалось, что он был как бы невидимкой, зрителем на этой вакханалии.
Ааааааааааааааааааааааааа! – пронёсся над Колизеем визг сполна получившей своё Людочки.
–  Молодец, молодец! – вскричал муж и обратился к мокрому от пота мэру. – Будет нам «Ленд Ровер»?
–  Будет, будет. – заверил мэр Вовика. – Отменно хороша твоя курва.
У Вовика была «Nikeja», он страдал от зависти ко всем, у кого внедорожники и мечтал о «Land Rover».
Услышав столь яркое одобрение мэра, Людочка вскрикнула «Иди сюда, котик!» и набросилась на мужа со всей пылкостью не растратившей энергию супруги, да не тут-то было! Застоявшиеся возле Сатурна эфиопы отбросили Вовика в сторону и принялись с африканской страстью за жену Вовика под животные её взвизгивания. Муж остолбенел, но два других огромных эфиопа схватили и его, решив на нём утолить свою страсть.
Вдруг сияющее небо, добавляющее своим светом радости стотысячной ритмически вздрагивающей массе, потемнело. Над Колизеем возвысилась чья-то громадина, заслоняя солнце. Глянул Арбелин и обмер. Это был Владимир Маяковский. Не менее громогласно, чем Вьюгин-Сатурн, он прогремел своими стихами:

– Эй, кто тут жирные!
                     А ну слазь!
                            Кончилось ваше время!

Толстый, как огромный боров на свиноферме, мэр пришёл в ярость:
– Уберите эту скотину в штанах!!! – заорал он фальцетом.
Сатурн взмахнул царским жезлом и Маяковского ветром сдуло.
Снова всё засверкало-засияло, празднество набирало обороты, толстяки и толстушки взмокли, но не останавливались, переходя из рук в руки.
И вдруг новый поворот! Насытившаяся плотскими утехами сверх меры масса в один миг разделилась надвое: одна сторона трибун оказалась занята только мужчинами, другая, напротив её, – женщинами.
Взмахнул жезлом Сатурн и понеслось! Обе половины Колизея обрушили друг на друга столь похабные куплеты, что Арбелин, помнивший из деревенского своего детства много такого рода песенок и частушек, распеваемых под гармонь сельчанами, был поражён искромётной скабрезностью древних римлян.
Звенящими в высотах голосами женский хор выводил эротическую молитву:

Мать пениса! Мать пениса!
Приди и совокупись, чтобы ушли болезни,
Посмотри сегодня на влажную вульву.
Это принесет тебе много удовольствия.
Широкая вульва, маленький пенис.
Смотри, вульва – как на лбу у льва,
Я потру твой пенис.
Мама, о мама!
Твоя налитая мошонка поистине возбуждает вульву.
Сильная вульва, и сильный пенис,
Щекочет, как травка! Соитие – сладкий мед.
Пенис делает меня сильной,
Ты что-то сделала, играя с моей вульвой…

Громыхал и многотысячный мужской хор нечто несусветное и тоже про пенис и вульву.
«Да это же не римское! – вскричал Арбелин, вспомнив описание ритуального вышучивания мужчин и женщин у племени ндембу в книге Виктора Тэрнера. – Это не римское!»
Вмиг смолкли обе стороны. Наступила тишина.
«Услышали меня», – подумал польщённо Арбелин.
Но вдруг громыхнул хор с мужской стороны.

Сидит милка на крыльце
С выраженьем на лице
Выражает то лицо
Чем садятся на крыльцо!

И тотчас раздалось со стороны женской половины:

Эти бургские ребята,
Не поют, а квакают.
Целоваться не умеют,
Только обмуслякают!

И пошло-поехало родное с обеих сторон, русское, озорное, скабрезное подначивание.
Громыхал мужской хор:

Милка, це или не це?
Если це, пойдем к сараю,
А не це – то на крыльце.

Отвечали озорно женщины:

А какое твое дело,
Це я или же не це?
Мы сперва пойдем к сараю,
А потом – и на крыльце.

Сменяя друг друга, упражнялись мужчины и женщины в похабном остороумии.

Собрался я на свиданье,
Съел виагру я заране.
Кончил только в семь утра, –
Жаль, подруга не пришла.

Ой, у этого мужчины,
Ой, какая красота –
Нос орлиный, член бычиный
И усы, как у кота.

А потом и вовсе непотребное понеслось с обеих сторон на тему «Мы не сеем и не пашем, а валяем дурака…»
Длилось скабрезное песнопение нескончаемо, раззадоривая обе стороны, а, передохнув в этом развесёлом шутовском песенном поединке, мужчины и женщины вновь бросились в объятия друг друга, насыщая тела сексуальным разнообразием на целый год – до следующего праздника Сатурна. Стотысячный повальный грех! Где такое можно увидеть, кроме как во сне.
Сатурну-Вьюгину всё это время, любезно кланяясь, подводили на случку одну за другой патрицианок и он прилежно их ублажал.
Вдруг снова появился Гаргалин, подскочил к Сатурну и вскричал:
– Ты, гад, почему от службы в армии отмазался?
Но его, не знавшего, что Сатурна надо уважать и любить, тут же куда-то уволокли прочь с глаз.
Настала ночь, опустилась на Колизей тьма, но вдруг засверкали лампы и прожектора, заливая всё пространство волшебным электрическим светом. «Надо же, – удивился Арбелин, – в Древнем Риме и электричество. Чудеса!»
Праздник подходил однако же к завершению.
Защемило сердце Арбелина, он-то знал, что в финале Сатурна должны зарезать и сожрать.
Но оказалось всё иначе.
Запели стотысячным хором гимн во славу Сатурна.
Сгинул куда-то мэр.
На то место, где он возлежал и тешил тело в объятиях десятков сменявших друг друга проституток, рабынь и патрицианок, воздвигли какое-то странное сооружение. Приглядываясь, что бы это могло быть, Арбелин узнал – гильотина!
Сатурн добровольно и горделиво двинулся к гильотине. А подойдя к ней, ловко просунул голову в нужное отверстие и палач вежливо сдвинул половинки ошейника вокруг его шеи. В следующий миг отсечённая лезвием гильотины голова Вьюгина отлетала от тела метров на десять и её, как футбольный мяч, на лету поймал один из нубийцев. Он поднял моргающую голову Вьюгина вверх и понесся с ней по трибунам. Все, к кому он подбегал, целовали Сатурна-Вьюгина в губы. Тело же эфиопы подняли на ноги и держали стоймя рядом с помостом, не давая упасть.
Ужас объял Арбелина.
Но вот нубиец завершил бег и вернулся к гильотине. Тут откуда-то снова выпрыгнул Гаргалин уже только с одной эполетой на левом плече, вырвал голову Вьюгина из рук нубийца и с силой нахлобучил её на стоящее туловище.
– Вы охренели что ли, охлопусы дерьмовые! – заорал он на трибуны. – Это же Яша Вьюгин!
Вьюгин заморгал и потрогал шею, тихо промолвив:
– Больно, однако.
И наступила тишина.
А в следующий миг раздалась, возносясь к небу, разливаясь ввысь и вширь, божественная песнь песней «Бесаме, бесаме мучо», исполняемая неведомым небесным хором.
И умилённо обнялись друг с другом все сто тысяч, и пролили слёзы радостного слияния в единую торжествующую, славящую любовь и жизнь, массу рабы и господа, чёрные и белые, эфиопы, иудеи и римляне, плебеи и патриции. И нежно обняли друг друга Яша Вьюгин и Станислав Гаргалин. Всех объединил древний Бог золотого века Сатурн и гимн всебщей человеческой любви «Бесаме мучо».
Арбелин, можно сказать, не проснулся, он как-то с трудом выдернулся, отлип ото сна, перелился, как по сообщающимся сосудам, из его галлюциногенной реальности в реальность сознания.
Спать он уже не мог, сон его потряс и раздавил. Ещё не осознав всю тайную его суть, он понял, что сон был какой-то подсказкой для дальнейшей его жизни. Под страстный гимн бесаме мучо…